«Яша и Изя пролезали под колючей проволокой и выпрашивали еду»

«Яша и Изя пролезали под колючей проволокой и выпрашивали еду»
Григорий Шихваргер, бывший узник лагеря смерти, заместитель председателя Союза бывших узников фашистских концлагерей. Фото Алексея Танюшина
Григорий Шихваргер, бывший узник лагеря смерти, заместитель председателя Союза бывших узников фашистских концлагерей, 81 год, Новосибирск. Материал опубликован в газете «Советская Сибирь» №25 от 19 июня 2019 года.

Спустя много лет этот день — 22 июня остается особенным для меня. Независимо от того, где нахожусь, что делаю с утра. Это день, когда отец и старший брат, получивший аттестат об образовании, были призваны в армию. Это память о том, что было потом. Эта дата для семьи и для всего народа незабываема.

Мне было три года, когда началась война. Мы жили в замечательном украинском городе Тульчин Винницкой области. Город упоминал Пушкин в «Евгении Онегине», в нем жил Пестель и Суворов написал свой труд «Наука побеждать». Мы должны были эвакуироваться. Мама, я и два моих старших брата, десяти и двенадцати лет, поехали на телеге, но с ближайшей железнодорожной станции нас вернули — немцы были совсем близко. Мы стали жить дома, не разворачивая своих пожитков. А уже осенью 1941 года всех евреев этого города немцы собрали и погнали в концентрационный лагерь. Первые расстрелы начались на этой осенней дороге.

Лагерь смерти Печора находился в пределах сорока километров от нашего дома, нацисты его называли «Мертвая петля». Его обосновали в здании еще не достроенного дома отдыха, на высоком берегу реки Буг. Окружили колючей проволокой, поставили охранников. Охранниками были украинские полицаи. В Советском Союзе не говорили об этом, правительство не хотело раздора с Республикой Украина. А это были звери. Немцы руками этих националистов совершали все эти преступные деяния. Точно так же, как в Бабьем Яру в Киеве, когда уничтожили тысячи евреев одновременно, это делали тоже украинские националисты — с удовольствием.

В моей памяти осталась комната с нарами или кроватями и огромным количеством людей. Периодически выносили мертвецов. Врач городской больницы Белецкий сразу перешел на работу к немцам и ставил опыты: делал уколы якобы от тифа, а на утро приходил и считал, сколько человек умерло от его уколов. И мог сожалеть, что умерло меньше, чем предполагал. Я не знаю о его дальнейшей судьбе. Но в истории послевоенного Тульчина был такой случай: живодера, добровольно служившего в лагере, люди узнали на улице — и толпа разорвала его на части. Такая ненависть была.

Голод в концлагере был страшенный, постоянный. Нас не кормили, не поили. Из 40 тысяч заключенных выжило 400 человек. Наша семья попала в эту малочисленную категорию благодаря моим старшим братьям. Яша и Изя пролезали под колючей проволокой и в соседних местах выпрашивали еду, из реки приносили воду. У стоявших на том берегу Буга немцев была забава — стрелять по детям, которые пробирались к воде. Были случаи, когда полицаи их ловили, отбирали тот кусок хлеба или картошку, что они несли, били. После освобождения из концлагеря Яша пошел на фронт и погиб за месяц до Победы — 11 апреля 1945 года.

На довоенной фотографии, предоставленной героем публикации, три брата, побывавшие в лагере смерти, — Яша, Гриша и Изя

Осталось в памяти, что игрушек не было. Какая-то тряпочка, какие-то досточки — этим я играл в лагере. Помню, как в первые мирные дни мальчишки из семей, возвращавшихся из эвакуации, привозили с собой резиновые мячики. Если моему внуку или сыну рассказать о моих ощущениях от этого мячика... Это невозможно понять. Это трудно передаваемое ощущение детства. Это было такое счастье — потрогать настоящую игрушку! Владелец мяча имел непревзойденный статус.

Очень яркие воспоминания о том, как нас освободили. Это было в марте 1944 года. По месту, где находился лагерь, проходили военные действия — бомбили. Мы сразу попали на передовую. Это такое страшное чувство, когда летит бомба: кажется, что она летит на тебя! Мама взяла нас троих и побежала. И тут произошло первое столкновение с советским солдатом. Он ее обматерил: «Куда ты бежишь? Не туда!» Наши войска зашли на эту территорию. Помню, на улице стоял танк. Мы, дети, облепили машину, и из радиоприемника этого танка появились звуки. Советские звуки! Не говоря о том, что мы вообще не понимали, что такое радио, мы слышали русскую речь, музыку! Это было чудо.

Очень хорошо помню голод сразу же после освобождения. Первое, что сделало государство, — попыталось обеспечить хлебом. Были карточки. Мать могла поручить мне пойти за хлебом. Когда я нес эту буханку, выстояв огромную очередь, меня распирало от гордости, что я выполнил такую великую миссию.

Я был по приглашению в Германии и выступал перед ребятами. Самое большое, что их удивило и о чем они задавали вопросы, — что такое голод. Сытая Европа не понимает, что это. А голод — это страшенная штука. Один только голод может толкнуть человека на поступки, которые в обычное время могут считаться чуть ли не преступлением. По-моему, во время настоящего голода человек готов на все. Учитывая мой огромный, почти шестидесятилетний педагогический опыт и работу в людьми, я делаю вывод: человек совмещает в себе две противоположные, крайние вещи — самое высокое и прекрасное и самые отрицательные черты, которых у зверей нет. Но все же я считаю человека самым прекрасным созданием на земле.

Война выдвигает свои ценности. На первое место выступает желание выжить. Сама по себе жизнь имеет большую ценность. Это определяет мои взаимоотношения с окружением. В студенческие годы, примерно в 1958 или 1959 году, я был на целине в Казахстане. В то время там оставался невывезенным хлеб. Как замечательно пахнет свежеиспеченный хлеб, так же прямо противоположно, страшно пахнет гниющий хлеб. Мы, комсомольцы, раздевшись догола внутри вагона, в который сыпалось зерно, забивали его до отказа. Работа тяжелейшая, мельчайшая пыль, никаких респираторов. Но мной владело красивое, хорошее и патриотическое чувство приобщения к огромному делу! Я получил награду «За освоение целины» и горжусь ею. Хлеб для моего поколения — это значимое что-то. Это жизнь. Мне это знакомо, когда ты крошки собираешь. Когда этот хлеб с солью. А если чуть-чуть полит подсолнечным маслом — это вообще такая еда! Если было повидло, я не говорю о варенье, это деликатес. А когда с маслом и повидлом  — вкуснее ничего на свете нет!  У меня эти вкусовые ощущения в памяти.

Спустя 15 лет после освобождения я поехал туда. Поехал один. Я не стал смотреть место, где нас держали. Там, кстати, построили дом отдыха, как хотели до войны. Жизнь есть жизнь. Я пришел на то поле, где были массовые расстрелы. Три огромных рва, каждый размером со стадион. Два закопаны. На краю одного рва дважды стояла моя мать с тремя сыновьями, но по каким-то причинам подготовленный расстрел отменяли. Почему я туда поехал? Мне трудно ответить на этот вопрос. Это место, где ты мог лежать. Это возврат в прошлое, это страшные воспоминания. Это история, которую хотелось посмотреть взрослыми глазами. Это то, что может сделать человек с человеком, если речь идет о фашизме.

Комментарии
Комментировать
Подпишитесь на нашу новостную рассылку, чтобы узнать о последних новостях.
VN.ru обязуется не передавать Ваш e-mail третьей стороне.
Отписаться от рассылки можно в любой момент