Но, конечно, провозглашение победы над фашистскими захватчиками никогда не ждали с таким напряжением, как весной 1945-го. Ждали радостного известия и в Новосибирске. Это был привычный рабочий день — среда. По одним данным, погода выдалась дождливой, по другим — дождь прошел утром.
Ветеран Владилен Георгиевич Липин вспоминал: «Утром 9 мая прошел теплый, освежающий дождь, он смыл всю пыль – вокруг все засверкало, зазеленело, небо было безоблачным, а солнце необычайно ярким и лучистым. Со стороны Военного городка вдруг послышались хлопки – это взлетали ракеты, не тревожные, а праздничные. В домах, на левом берегу реки Каменки, распахивались окна, где-то уже играл патефон, звучала громкая речь. Я увидел, как сначала группками, а потом сплошным потоком пошли люди… По проспекту шло много народа к площади Свердлова. Толпа бурлила, пела, все обнимались, целовались, плакали. В окнах дома под часами, больницы, на крышах домов, на деревьях – везде были люди!!!... Прибывали люди с Левобережья, организовано, со знамёнами, оркестром».
Дело в том, что в шесть часов утра Юрий Левитан объявил по радио долгожданное известие: Победа! Полная капитуляция гитлеровской Германии. А затем уже новосибирское радио сообщило о митинге в центре города.
К восьми часам утра на площадь Свердлова перед зданиями обкома партии (ныне художественный музей) и облисполкома собирался народ. Толпа была огромная — более 150 тысяч человек. Площадь не могла вместить всех, и люди заняли Красный проспект, заняли вообще все свободное пространство вокруг площади. Первый секретарь Новосибирского обкома ВКП(б) М.В. Кулагин только успел произнести в микрофон: «Долгожданное свершилась!» — как его голос утонул в оглушительных криках «Ура!».
На улицах и площадях города разливалось безбрежное море счастья. Газета «Советская Сибирь» от 10 мая 1945 года писала: «Какой еще день можно сравнивать с этим, – когда незнакомые обнимались на улицах, словно родные, когда тысячи людей, повинуясь велению сердца, устремились на площадь перед зданием облисполкома – туда, куда стекался буквально весь город… Всё в это утро говорило о победе – взволнованные лица, и шумный говор, и торжественная перекличка заводских гудков...»
Ветеран Надежда Михайловна Чернова вспоминала: «Вся масса на площади колыхалась. Много было фронтовиков, из госпиталей даже, кто на ногах был, шли, танцевали, какие-то кружки организовывали, по радио играла музыка, и Маланин нам все играл, слепой Маланин играл на гармошке. Музыка, танцуют, пляшут, вот такое было веселье».
Новосибирский писатель, старший сержант Геннадий Падерин, тяжело раненный на фронте и вернувшийся в Новосибирск долечивать раны, позднее вспоминал:
«Пришел май. Главной темой всех разговоров – на работе, дома, на улицах, в кинотеатрах – были сообщения Совинформбюро. Ко сну отходили в сопровождении баритона Юрия Левитана, день ото дня набиравшего торжествующую высоту. С его аккордами и просыпались.
И вот он – пик: «Говорит Москва…»
Скорее на улицу, к людям, поделиться радостью с теми, кто пропустил трансляцию! Но нет, таких не существовало. Улицы заполнились толпами по-летнему одетых ребятишек, женщин, стариков, солдат, парней, скакавших на костылях в госпитальных фланелевых халатах, из-под которых белели гачи подштанников. Молодежь смеялась и пела, старики плакали, появились гармошки и гитары, трофейные аккордеоны, начались танцы.
Почему-то многих, как и нас с женой, охватило необоримое желание двигаться, переходя от группы к группе и обмениваясь поздравлениями с такими же ошалевшими от избытка чувств людьми. На ликующее столпотворение удивленно пялились неумытыми окнами автобусы, которые остались без пассажиров и водителей там, где их застал голос Левитана.
…Дома ждала госпитальная бутылка спирта, предназначавшаяся для обработки ран – они обошлись без роскошества, довольствуясь риванолом. Подъехал братишка жены, позвали соседей, содвинули граненые стаканы и алюминиевые кружки, и 76-летний Петр Петрович Поливин, которому в этот день разрешили не являться на службу в управление железной дороги, предложил цепляющимся за остатки зубов голосом:
- За тех, кто не дошагал!»
Ветеран завода «Сибсельмаш» Мария Андреевна Демчук рассказывала так:
«В 1945 году я была комсоргом шести энергоцехов 179-го комбината. Уже два года жила в общежитии по адресу Станиславского, 3. В то время это было одно из лучших зданий в районе. К весне сорок пятого все понимали, что победа уже близка. Получилось так, что 8 -9 мая я вскапывала землю в районе Малого Кривощекова под картошку. За эту работу я должна была получить два ведра картошки. Очень сильно устали, возвращалась – еле ноги передвигала. И когда я подошла к подъезду общежития, то поняла, что-то произошло: общежитие ходило ходуном. Там уже была неописуемая радость. На нашем этаже жил начальник 18-го, литейного, цеха Липкин, так его без всяких стеснений облили водой от радости. И он этому не обиделся. Кто был на территории завода, говорили, что позволили угоститься спиртом, и получилось, что 9 мая превратился в выходной. Весь народ высыпал на улицы – плакали от счастья, незнакомые люди обнимались, смеялись…»
Полковник в отставке, новосибирский поэт Иван Краснов рассказывал, что в те памятные дни написал первые стихи:
«Апрель 1945 года застал меня в Австрии…Ночью восьмого и утром девятого мая мы из всех видов личного оружия палили в небо – салютовали Победе. Словами это описать невозможно. Многие в эти дни писали письма на родину – родителям, братьям, сестрам, невестам. Воины торопились сообщить, что они живы и скоро вернутся в родные места.
Запомнились мне и дни возвращения наших полков на родину. Многие подразделения двигались на автомашинах, а стрелковые части нашей дивизии шли пешком. И никто на это не пенял. Проходя по городам и селам, батальоны принимали бравый вид и чеканно отбивали строевой шаг. Военные оркестры заблаговременно выезжали по маршруту колонн и встречали личный состав музыкой в центре очередного городка или поселка. По улыбкам и аплодисментам местных жителей нетрудно было понять, что наше возвращение с войны – праздник и для австрийцев, и для мадьяр, и для румын.
И еще запомнилось: наша танковая колонна с пехотой на броне, а на головной машине – танкист со скрипкой. Вскоре, на одном из привалов, я написал об этом свои первые стихи. Вот эти.
День Победы…
Он так и запомнился мне:
Громом танков,
Стожками цветов на броне,
И танкистом
С широкой рязанской улыбкой,
Светлой саблей смычка
Колдовавшим над скрипкой.
Голос скрипки…
Он вряд ли был слышен кому,
Да и в музыке
Не был солдат корифеем,
Но была эта скрипка завидным трофеем:
Ее в Вене
Австрийцы вручили ему.
Гулкий танковый гром
Первым громом весны
Оглашал после битвы Европы дороги.
И танкисты,
Покончив с делами войны,
Вылезали из люков,
Как добрые боги…»
