Новосибирск очередной раз попал в тройку первых городов России. Как обычно, вместе с Москвой и Санкт-Петербургом. На этот раз — в области психических отклонений. Или литературы. Нет, речь идет не о количестве граждан, стоящих на учете в психодиспансерах, или о книгах, напечатанных нашими книжными издательствами. Хотя, возможно, эти два показателя и могут быть связаны между собой.
Ведь способность к написанию художественных текстов подразумевает способность выходить за рамки привычного (то есть «нормального») восприятия мира — и устремляться в мир иной. Мир фантазии, странного, непредсказуемого, непривычного или шокирующего. А с этим — уже прямая дорога к психиатру.
В Сорбонне прошел международный коллоквиум, посвященный психическим отклонениям в литературе и искусстве славянских народов. Как ни странно, несмотря на то, что речь шла в основном о русской литературе, участие в нем принимали в основном зарубежные исследователи (правда, многие из них — эмигранты). Российских ученых было всего четверо — из Москвы, Петербурга… ну и в Новосибирске, естественно, нашелся специалист по поэтическому безумию — поэт и литературовед Игорь Лощилов.
Игорь Лощилов — фигура на новосибирском культурном поле достаточно одиозная и, при желании, сам может служить объектом исследований по теме, например, «раздвоение личности». Судите сами: с одной стороны — ученый, доцент кафедры русской литературы педагогического университета. Аспирантура в Новосибирске, защита диссертации в Хельсинки. Доктор философских наук. Статьи, монографии. Одним словом, серьезный ученый. С другой стороны — поэт весьма «левого» толка. Из тех, на чьи стихи изрядное количество читателей покручивает пальцем у виска (это что еще за «мира сего соленая уленшпигель»?). Поэт, кстати, тоже титулованный — обладатель Отметины имени Отца русского футуризма Давида Бурлюка, ежегодно присуждаемой международной Академией Зауми. Сборники стихов и прозы, публикации в авангардистских журналах. Имя, в конце концов. Иногда ученый Игорь Лощилов берется анализировать творения поэта Игоря Лощилова (он утверждает, что люди это совершенно разные). Поэт сидит, подсматривает из-за плеча и периодически отпускает в адрес Ученого шуточки на грани приличия. Типичное раздвоение личности. Вполне свойственное, кстати, любой творческой личности, сохраняющей контроль сознания. Впрочем, во Францию Лощилова пригласили все-таки не как литературного безумца, а как ученого, специалиста по русской литературе XX века.
Лица Парижа — города сумасшедших
— Почему французов заинтересовало именно славянское литературное безумие? Мы в этом отношении как-то особо отличаемся?
— Эта тема была избрана потому, что организатором коллоквиума была кафедра славистики университета Сорбонны. Там «запущен» проект — исследования девиаций, отклонений: в культуре, в поведении, в искусстве. Через год будет симпозиум, посвященный семиотике скандала и скандального поведения. А вообще проблематика психических отклонений разрабатывалась очень подробно именно во Франции. Журналы «Ацефал» («безголовый» — фр.), «Тель Кель», постструктуралисты: Батай Фуко, Барт, Деррида… У французов в рамках своей культуры к этим вопросам особый интерес. Я обратил внимание на символы национальной культуры (которые на витринах, на сувенирах, вообще — в окружающем пространстве), так вот, в Париже одно из самых часто встречающихся лиц на витринах, на обложках журналов — Антонен Арто. «Дипломированный» безумец, которого цивилизованное общество было вынуждено лечить электрошоком и десять лет содержать в больнице (поэт, актер и режиссер, в 1936 году признан умалишенным, умер в 1948 году в психиатрической клинике). И чаще, чем изображения Нотр-Дам, встречаются репродукции Анри Тулуз-Лотрека (художник, в возрасте 14 лет ставший инвалидом, впоследствии страдавший алкоголизмом, галлюцинациями, манией преследования, умер в 1901 году в возрасте 37 лет) — тоже, как говорится, «тяжелый случай»… Артюр Рембо, Жерар де Нерваль… Во французской науке эта тема серьезно разрабатывается со второй половины шестидесятых годов. Так что «своих» они, можно сказать, отработали, вот и до славистики добрались.
Конечно же, гуманитарную науку интересует не сумасшествие в медицинском понимании, а скорее болезнь как культурное явление. И, изучая историю юриспруденции или медицины, можно понять, от чего избавляется общество, когда оно изолирует людей определенного типа, кого оно считает больными или преступниками. Например, их «родной», французский маркиз де Сад сделал нечто, что считалось «ненормальным» — и его засадили в психиатрическую больницу. Когда исследуют шизофренический продукт — то пространство, которое находится за пределами нормы, — изучается сама норма: то, чего она не допускает.
У нас в XIX веке был один, пожалуй, знаменитый поэтический безумец — это Батюшков. А в XX веке их было уже очень много. Проще по пальцам перечислить, кто не прошел через опыт психиатрической клиники. Отклонение от нормы из медицинского понятия становится явлением культуры. Это было всегда, но с начала века, особенно после Ницше, актуализировалось. Одержимость идеей, духом — это и «безумие», и в то же время свойство культуры, связанной с феноменом человека, в его истоках.
Психические отклонения — удел не только поэтов, но и исследователей
— Сама постановка темы: «поэзия и безумие« — это лежит в области литературоведения или психиатрии?
— В коллоквиуме принимали участие в основном литературоведы и психологи. Был, например, очень авторитетный исследователь Игорь Павлович Смирнов — он и литературовед, и философ, и психолог. В моем случае поводом для участия стали мои исследования поэзии Заболоцкого — автора, у которого, среди прочих, есть текст, где слово с корнем »безум-« вынесено в название — я говорю о поэме «Безумный волк». И в моем докладе шла речь о культурных истоках «безумия» безумного волка. А вообще, то пространство, с которым имеет дело специалист по литературе двадцатого века, почти всегда будет тесно связано с вопросами психических отклонений, даже если речь идет о поэтах со здоровой психикой, как Заболоцкий. И каждый случай — будь то Хлебников, Хармс или Чурилин — требует отдельного рассмотрения. И доклады касались в основном каких-то пограничных аспектов медицины и литературоведения. Был, в частности, очень интересный доклад Ефима Курганова о бредовых аспектах литературоведческой науки. В истории литературоведения XX века можно выделить несколько таких моделей, где, исходя из ложных или сомнительных предпосылок, строится очень стройная… даже подозрительно стройная система, которую развивает школа последователей, все это может в конечном счете даже изучаться в школе. Но если посмотреть в корень, то оказывается, что за этим стоит вполне индивидуальное, «частное» безумие, систематизаторский бред.
Или, например, случай, когда медицина влияет на литературный процесс. Было, например, в медицинской литературе такое понятие как «писчий спазм» — некое полумифологическое представление о том, что у человека, который много пишет, рано или поздно начинают плохо работать мышцы правой руки. «На выходе» мы имеем ряд литературных персонажей с атрофированной правой рукой, попавших в литературу из медицины.
Нормы жизни: секс, наркотики, политика
— А как отражаются в современной литературе психические реалии сегодняшнего дня? Например, активное увлечение наркотиками?
— Я думаю, что это влияет в том лишь смысле, что становится предметом спекуляции. Сегодняшняя литература довольно прагматична, и по современным текстам можно судить не столько о том, что думает писатель (как это было в XIX веке), сколько о том, чего от него ждет читатель. И наркотики, и радикальные политические движения, и сексуальные отклонения, как и сюжеты о «мировом заговоре», «матрице» или вторжении инопланетян — это то, что интересует читателя, начиная с 70-х годов (после 1968-го), в масштабах мировой культуры. В последнее десятилетие и в России эти темы очень популярны. А постмодернизм — он по природе своей эклектичен и спекулятивен: там обязательно должно быть все это, «весь набор» — чего-то побольше, чего-то поменьше… А безумие — и как «как таковое», и как стратегия поведения — еще в эпоху символизма стало банальностью. Да и раньше — как стереотип романтического поведения, «горе от ума».
— Как в старом рецепте коммерчески успешного фильма — «голая девица сидит перед портретом Сталина и курит марихуану»?
— Что-то вроде того. Не будет марихуаны — значит, будет какой-нибудь китайский опиум… грибы… найдется средство. Многие люди любят за столом поговорить о странностях поведения своих знакомых. А автор — и в беллетристике, и в элитарной литературе, даже в поэзии — ищет темы-топики, актуальные в обществе на уровне массового сознания, «клубничку».
— А страсть к «клубничке» — является ли она… читательским отклонением?
— Это ведь явление массовой психологии, там не бывает отклонений.
— «Норма» определяется средним, то есть массой?
— Конечно. Только надо учесть при этом, что и «масса» имеет свою историю. Часто зависимую от тех, кто в свое время считался «безумцем».
— То есть в данный момент для нас является нормой спекуляция на психических отклонениях? Как в производстве, так и в потреблении художественных текстов?
— Массовое читательское сознание любит муссировать такие вещи как, скажем, отрезанное ухо Ван Гога. Это становится тоже в определенном смысле нормой. Или такие мифы как дуэль Пушкина. Тоже история, которая в этом контексте принимает смысл некоторого отклонения.
Не думай об этом!
— А вообще, искусство и «норма» — они совместимы? Я в свое время наблюдала за ребятами, занимающимися в любительских театрах, и обратила внимание на то, что здоровую психику это слегка расшатывает… просто потому, что процесс вживания в роль подразумевает легкую шизофрению. А расшатанную, наоборот — укрепляет. Видимо, потому, что свои проблемы актер решает за счет персонажа. Наверное, в других видах искусства тоже должны работать подобные схемы?
— Я думаю, да, это некоторые механизмы стабилизации психики, психической жизни людей — и в конечном счете это приводит к некоторой «норме». А если глядеть в корень, то все виды искусства (и не только) восходят к синкретическим формам, которые с нынешней цивилизованной позиции воспринимаются как одержимость или безумие.
— А вот вы — как поэт, как литературовед… ощущаете себя «нормальным»?
— Знаете, честно говоря, я над этим не задумывался. Я не знаю, как ответить на этот вопрос. И даже могу объяснить почему. Постмодернистская ситуация в принципе такова, что каждый может считать себя тем, кем хочется. Надеть майку с изображением Че Гевары — и считать себя революционером, являясь при этом самым что ни на есть консерватором. И до тех пор, пока человек, идея или тенденция не представляют непосредственной опасности для общества — о соответствии «норме» можно не задумываться. Я и не задумываюсь.