Жила бы страна родная

Один мой знакомый похвалился, что недавно его наградили медалью в честь 130-летия со дня рождения Сталина. — А тебе не дали? — спросил он. Я недоуменно пожал плечами. Как сказал первый секретарь Татарского горкома КПРФ Юрий Усаков, около двадцати человек партийного актива района получили награду. Юрий Васильевич был так любезен, что показал медаль, которую он нес для вручения председателю районного Совета ветеранов Анатолию Башкирову. Хороша!
Такую не стыдно и на грудь повесить. Новость не обрадовала и не огорчила меня, просто всколыхнула в сознании воспоминания. Я ведь тоже жил в ту эпоху, которую теперь называют сталинской. Что касается дня нынешнего, то одни возносят ее до небес, другие, наоборот, проклинают на чем свет стоит. То время напоминает о репрессиях, лагерях, «крепостном праве» в селе, когда человеку не давали паспорт и он не мог выехать за пределы своего населенного пункта, тем более устроиться на работу в городе, где было и вольнее, и сытнее.

О репрессиях я в те годы ничего не слышал, даже не подозревал о них, а вот что касается «крепостного права», то испытал его на, что называется, собственной шкуре, хотя было мне в ту пору всего-навсего тринадцать мальчишеских лет. Но детская память остра, а у меня она была особенно хорошей, о чем не раз говорили взрослые и мои учителя.

Я во всех подробностях помню день смерти Сталина, и вовсе не потому, что очень любил его, хотя о нем было сложено много песен, которые пели и мы, школьники.

Сталин наша слава
боевая,
Сталин нашей юности
полет.
С песнями, борясь
и побеждая,
Наш народ
за Сталиным идет.

У меня, сельского школьника, пожелавшего обучаться после четырех классов в городской школе, были большие нелады с математикой, которую я просто зазубривал, как стихотворение, хотя науку эту следовало чувствовать, понимать, что мне было не дано. Правда, только поначалу, после же я подружился с ней, и когда вновь вернулся в сельскую школу в село Кама Куйбышевского района, то с превеликим удовольствием решал очень сложные математические задачи, которые порой не мог решить весь класс.
В день смерти Сталина я решил не идти на первый урок. Проживая на 2-й Красноармейской улице, у водочного завода, шел до своей первой школы почти полтора часа, хотя ходу до нее не более пятнадцати-двадцати минут. Учился во вторую смену, и когда пришел в свой класс, была уже перемена. Поразила тишина, которая стояла во всей школе и в классе, а наша отличница Роза Филиппова почему-то плакала. Что же случилось?

— Да Сталин умер, — сказал кто-то из ребят. — Первого урока не было. Наверное, не будет и второго.
Скажу честно и от души: меня больше поразило, что урока математики все-таки не было, значит, зря я болтался по городу. Но откуда же мне было знать, что случится такое непредвиденное событие. А горевал ли я, будучи учеником шестого класса? Думаю, что в силу возраста это было просто само по себе невозможно.

Но что касается самой жизни, ее трудностей, пережить к этому времени пришлось немало. Это в первую очередь голод, сосущий желудок, когда в доме ни куска хлеба, когда на обеденном столе крапивный, слегка забеленный молоком, суп или лебеда. Хлеб был у соседей напротив, у конюха Фатея Никитича, где проживали два моих закадычных дружка — Гришка и Толька. Я старался подгадать к ним к обеду. Уже все сидели за обеденным столом и хлебали наваристый мясной суп, а хлеб, нарезанный крупными ломтями, лежал в плетеной из проволоки корзиночке. Подавала милостыню обычно бабушка Фиона, староверка, которая хлебосольничала за отдельным столиком. Поднесет большой кусок, низко, поясно поклонится, и не было большего счастья на всем белом свете, как тут же выскочить на улицу и съесть его на крыльце, куда скоро выходили и дружки.

Фатей Никитич был сыном раскулаченных родителей и о нас, бедняках, говорил так:

— А вам хоть какая власть: хоть советская, хоть пересоветская, вы все равно нищими будете.

А какое унижение из-за бедности пришлось пережить в городской школе! Почему-то сейчас никто об этом не говорит, но когда закончилось первое полугодие, меня неожиданно вызвали в учительскую.

— Ты должен заплатить за учебу, — сказали мне, — семьдесят пять рублей. Если через неделю денег не будет, мы отчислим тебя из школы. Езжай в свое село и учись там на здоровье, а наша школа и без того перегружена.

Пятых классов было пять. Я учился в пятом «В». Как нашлись деньги, кто дал? Скорее, отец привез из деревни, точно уже не помню. И еще одно унижение. В пятый класс меня направили босиком, без обувки, которую опять же не на что было справить. Это я буду помнить всю жизнь, до самой смертушки, как шлепал по осенней холодной грязи без сапог. Один-разъединственный на всю школу, на полторы тысячи мальчишек и девчонок. Помочь почему-то никто не спешил, даже родная сестра, которая жила, в общем-то, безбедно.

Ну а что касается «крепостного права»... Паспорта в самом деле не давали: живи в колхозе, трудись за палочки-трудодни, на которые в конце года тебе ничего не дадут. И тем не менее все, кто хотел уехать в город, уезжали. Моя старшая сестра Вера, у которой я квартировал, вышла замуж за городского водителя — необыкновенная удача для сельской девушки-колхозницы. Вторая сестра Катя стала женой колхозного механизатора, но тем не менее очень скоро они тоже жили в Куйбышеве, купив здесь большой дом. Самый старший брат, Михаил, служил в рядах Советской армии и только средний Петр остался в деревне, причем совершенно добровольно. Много лет работал заведующим сливкоотделением, а после был колхозным бригадиром комплексной бригады. Я тоже легко получил паспорт. Когда пришел срок, взял в школьной канцелярии справку и отправился с нею в райотдел. Только и всего.

Молодые люди, отслужив в армии, могли по своему усмотрению или вернуться в ненавистный колхоз, или остаться на постоянное местожительство в городе. То же самое и после окончания средней школы: езжай, учись, никто не может лишить тебя такого права. Кто уезжал, а кто оставался.

Как тут не вспомнить о семи чудесах социализма, вернее, об одном из них: несмотря на то, что в магазинах ничего не было, у всех все было. Точно так же и с «крепостным правом». Кто хотел, тот устраивал свою судьбу по своему усмотрению, изыскивая для этого самые разные варианты.

Я не знаю, как было при настоящем крепостном праве, которое существовало в России до 1861 года, но мне колхозное крепостное даже чем-то нравилось. Когда сейчас смотрю художественные фильмы того времени, где люди идут на работу или возвращаются с нее с песнями, что у очень многих рождает неверие, даже смех: мол, пропаганда все это, я твердо знаю — все именно так и было. Несмотря на трудные времена, люди жили в каком-то особом восторженно-феерическом состоянии, надеясь на лучшее, которое в конце концов пришло. Села росли и богатели, в них было очень много молодежи и работы, хорошей, настоящей, которой хватало на всех. А сейчас... Эх, да что об этом говорить!

Нет, я не обижаюсь на страну за свое голодное, босоногое детство, за свое унижение и нищету, даже за «крепостное право». Кто-то должен был нести груз послевоенной разрухи, и если ее частично взвалили на крестьян (доставалось и рабочему классу), то кто в этом виноват? Разве один Сталин?

У меня на слуху песня Александры Пахмутовой на слова Николая Добронравова «Жила бы страна родная, и нету других забот». Да, это и есть самое главное. Все остальное приложится... и забудется.
Подпишитесь на нашу новостную рассылку, чтобы узнать о последних новостях.
VN.ru обязуется не передавать Ваш e-mail третьей стороне.
Отписаться от рассылки можно в любой момент
Поделиться:
Копировать