Михаил Шляев (1937 — 1998)

Выход на авансцену поэзии никому не известного Михаила Шляева стал воистину ошеломляющим. Будто шаляпинский бас вдруг вступил в хоре неокрепших детских голосов.

В начале шестидесятых в Новосибирске было традицией издание ежегодных кассетных сборников сибирских молодых перспективных поэтов. Издание представляло собой объединённые мягкой обёрткой-обложкой и общим названием пять-шесть брошюр со стихами наиболее ярко заявившей о себе молодёжи Западной Сибири. И, следует признать, дебюты многих были яркими и запоминающимися. Многие из представленных этой серией стали известными поэтами-профессионалами, хотя немало и кануло в Лету. Однако выход на авансцену поэзии никому не известного Михаила Шляева стал воистину ошеломляющим. Будто шаляпинский бас вдруг вступил в хоре неокрепших детских голосов и заглушил их своею мощью и былинной напевностью. В отличие от сверстников, писавших стихотворные этюды о первых опытах любви, красоте окружающего мира и повседневных радостях жизни, Михаил выступил с поэмой «Запах хлеба», поэмой настолько зрелой, остросоциальной и совершенной, что заставил заговорить о себе как о поэте состоявшемся, многообещающем, огромных потенциала и дарования.

Поэму сразу же заметили. О молодом стихотворце одобрительно отозвался Александр Твардовский, поэта похвалил маститый коллега Василий Фёдоров, а лауреат Государственной премии Леонид Решетников стал редактором его первой книги. Открывалась широкая и ясная литературная перспектива. Да ведь и то сказать: безукоризненная биография (выходец из семьи сельских учителей, участник освоения целины, рабочий и инженер орденоносного «Сибсельмаша»), богатырская стать, неотразимая славянская внешность, взрывной характер, а помимо всего уверенность и упорство человека «от земли» вкупе с безусловным талантом сулили появление в стране поэта национального масштаба. К этому и шло. И отнюдь не случайна перекличка его ранних стихов со стихами тогдашних кумиров. Заметна явная родственность «Свадеб» Евгения Евтушенко, «Сорок трудного года» Роберта Рождественского и «Незабытой песни» Михаила Шляева. «Баллада о вётлах» новосибирца по своему эмоциональному накалу не уступает «Балладе о красках» Роберта Рождественского.

Увы, многое предрекаемое не свершилось. Независимый нрав, расхождение его оценок прошлого и настоящего страны с государственной идеологией быстро насторожили тогдашних ответственных руководителей, установивших негласный запрет на публикации и выступления молодого поэта. Да и медные трубы, видимо, протрубили слишком рано, не дав окрепнуть и возмужать деревенскому парню. Многие его стихи и поэмы, созданные в 70-х и 80-х, ложатся в стол, редкие — появляются на страницах местных газет и журналов, вокруг творчества сибиряка создаётся удушливая среда умолчания. Наступившая перестройка мало что изменила в судьбе поэта, ибо по сути своей Михаил Шляев был и оставался человеком советским, с обострённой жаждой справедливости, чуждый страсти накопительства, абсолютно не вписывающийся в новую систему жизнеустройства. «Я — не добытчик, я — поэт», — грустно улыбнулся Михаил в одном из последних своих стихотворений, однако установленному для себя кредо — «не оскорби в себе человека» — не изменил до конца своих дней.

В последние годы жизни Михаил Шляев руководил литературным объединением «Молодость», воспитав плеяду ныне активно работающих стихотворцев. Умер в 1998 году.

«Братка» — любимое обращение Михаила Алексеевича к друзьям, ученикам, коллегам. Братка, помним!

Руководитель литературного объединения «Молодость»
Евгений Мартышев

Родине

Напрасно ль ты меня растила,
В беде — добра, в нужде — светла?
Ты, доброглазая Россия,
Всегда мне матерью была.
Ты всё дала мне: стать и силу,
Бескрайний океан степной,
Берёз тугую парусину,
Что вспыхивает надо мной,
И лебедей озёрных стаи,
И луг в сверкании росы,
Где сердце млеет, расцветая
Цветком невиданной красы.
Да будь светла, нежна, как прежде,
Дай вдохновенья про запас,
Чтоб пламень света и надежды
В душе сыновней не угас,
Чтоб на заре, туманным утром,
Свой путь упорный превозмог
Среди собратьев златокудрых
И мой лазоревый цветок.

Незабытая песня

Владимиру Рещикову

В гармонь наяривал парнишка,
Встречая с фронта поезда.
Все мы — Володька, Санька, Мишка —
Тянулись к раненым тогда.
И что ни дверь, проём оконный —
Везде бинты, бинты, бинты…
Играл пацан неугомонный,
Приладив на картуз цветы.
Рванув гармонь, слова «Катюши«
Не пел, поди, стенал скорей.
И разрывались бабьи души:
Не мой ли тот, что у дверей?
Мы все хотели встретить вживе
Своих отцов под грохот бед,
Неся свой крест на общей ниве
Ещё неведомых побед.


Мне стынью помнится война:
Свод неба льдисто-синий,
Сугробов белая стена,
На стенах в доме иней.
А стуже будто нет конца,
Насквозь продрогло небо.
И нет на матери лица:
В избе ни крошки хлеба.
Мне душу студит с детских дней
Гурьба сосулек с крыши,
Что зябко виснут по весне,
Как ноги ребятишек.

Баллада о вётлах

В тот самый год, как грянула война,
Ушли в солдаты парни из села.
Старуха-мать
пять вётел у окна
Воткнула и слезами полила.
И загадала: ежели придут
С войны сыны любимые домой,
То вётлы пусть не вянут, а растут.
А коль беда?.. Спаси их, Боже мой!
И выбрала тем вётлам имена,
Всем имена сыновние дала…
Проходит год, но всё лютей война,
И стала сохнуть первая ветла.
Потом ещё два года протекли,
В снегах и грозах, в ливнях и росе,
Поникли сразу средних три ветлы,
А пятая стоит во всей красе.
И тридцать лет прошло с конца войны,
Ветла ветвями крышу достаёт.
Старуха-мать
сквозь холод седины
Меньшого ждать домой не устаёт.


Я в малолетстве побирался,
Хотя и стыдно было мне,
Но я за жизнь по-детски дрался,
Противоборствуя войне.
До нас ли было в мире страха,
Когда страдало полземли?
Голодный, плакал я в рубаху,
И слёзы впрямь рекой текли.
Стучался в двери и в окошки,
от дикой вьюги мёрз и слеп…
Кто подавал гнилой картошки,
Кто — зачерствелый «старец»-хлеб.
Меня бранила мать-солдатка:
— Срамить родителей своих…
Но милостыньку ту украдкой
Делила вновь на пятерых.
От бед войны устала мама,
С терпеньем Божьим потому
Меня сквозь слёзы понимала
И не бросала в печь суму.
Я снова шёл тропою снежной,
Дрожал в опорках от сапог.
Но подавали реже, реже:
Не в каждом доме был кусок.
Но сердцем к сирому добрея —
Прости, мол, нечего подать, —
Селяне душу обогреют,
У камелька позволят встать.
Народ в беде поможет всюду —
Я это с детства понимал.
Всем благодарен вечно буду
За то, что крошки не украл.

Городская ласточка

Среди окалины и дыма,
Под стук и гром со всех сторон,
Живою искрой негасимой
Металась птаха меж колонн.
— Как ты попала в ад кромешный? —
Вздохнул суровый машинист. —
Простора мало ль днём-то вешним?
И даль светла, и воздух чист…
И кузнецы в прожжённых робах,
С касатки не сводя очей,
Бедняжка не сгорела чтобы —
Прикрыли жерла у печей.
Среди весенней канители
Поковки будут первый класс!
Есть у людей в горячем теле
Любви и нежности запас.

Оленёнок

Сгубили важенку с рассветом,
И оленёнку нелегко.
Он молча тычется в планету,
Что пахнет тёплым молоком.
Потухли первые капризы
В его несмыслящих зрачках,
И он напротив целой жизни
Стоит на тоненьких ногах.

Улыбка поэта

Ягдташ мой пуст, пуста корзина,
Но празднично глаза горят:
Прекрасна в ягодах низина,
Чудесна песня глухаря!
Ты намекаешь в разговоре,
Что нет добычи на обед.
Нет — и не надо. Эко горе!
Я — не добытчик. Я — поэт.

Моё больное

Моё больное — это ты,
Любовь моя, Россия,
И лес, и поле, и цветы,
Что дышат доброй силой.
Моё больное — доля вдов
И долгое их пенье,
Как таянье косых рядов
Гусей в дали осенней.
Моё больное — во сто крат
Больнее личной боли.
Моё больное — ты, солдат,
Что пал на поле боя.
Моё больное задевать
Так больно мне, поверьте,
За всё мне вышло горевать
И жизнь беречь от смерти.

Мой жребий

Молчи, судьба, забудь о ранах,
Не изменяй в нужде лица
В угоду наглым квартирантам —
Ума и сердца продавцам.
На поэтических ли тропах,
На тропах гласности любой
Горланят серые вороны
Над соколиною судьбой.
Не только я в немом бессилье
С юдолью бьюсь среди ночей —
Не одного они сгубили
Руками разных сволочей.
Не я один брожу по свету,
Гордец с растоптанной душой.
Как ни крутись — просвета нету,
В родном краю я стал чужой.
Мечусь, как сокол в небе чёрном,
Но тем мой жребий сердцу мил,
Что не был в жизни я притворным,
Что быть собой — хватало сил.
Подпишитесь на нашу новостную рассылку, чтобы узнать о последних новостях.
VN.ru обязуется не передавать Ваш e-mail третьей стороне.
Отписаться от рассылки можно в любой момент
Поделиться:
Копировать