10 дней в Завьялово, или Путешествие в мир постсоветской деревни

Завьяловский монастырь стоит за околицей. Монастырские ворота, мало отличающиеся от обычной калитки, ведут на широкий двор с сараями и прочими хозяйственными постройками. За ними обширный огород и огромная, четырехугольная, похожая на пышную, яркую грядку клумба. Навстречу мне выходит бородатый человек в самой обычной рубашке и брюках. Объясняю цель визита — дескать, журналист, хочу написать о монастырской жизни…

Записки из глубинки

Начало в «ВН» от 5 октября 2004 г.

В монастыре

Завьяловский монастырь стоит за околицей. Монастырские ворота, мало отличающиеся от обычной калитки, ведут на широкий двор с сараями и прочими хозяйственными постройками. За ними обширный огород и огромная, четырехугольная, похожая на пышную, яркую грядку клумба. Навстречу мне выходит бородатый человек в самой обычной рубашке и брюках. Объясняю цель визита — дескать, журналист, хочу написать о монастырской жизни. Мужчина просит подождать и уходит.

По двору бегает белый пес с умным и по-собачьи ласковым взглядом. Откуда-то выскользнула кошка. Не обращая никакого внимания на собаку, черно-белая красавица томно трется о мои ноги.

— А у нас и лошади есть, — у подошедшего человека в рясе глубокие ясные глаза, которые, кажется, проникают в самую твою душу, и негромкий, проникновенный голос.

Это насельник, то есть принявший монашеский постриг. Я по журналистской привычке, забрасываю инока вопросами, но он мягко останавливает: «а вы не спешите. Отойдите душой. Монастырская жизнь неспешная». И тут я ляпаю что-то стандартно-нелепое о монастырском отгораживании от жизни.

— Да кто вам это сказал? — Мой собеседник не столько рассержен, сколько разочарован. — Мы не от жизни отгораживаемся, а от греха. И потом, сам Господь заповедал человеку жить на природе, хлеб выращивать, картошку сажать.

В разговоре, кстати, выясняется, что мой собеседник — бывший горожанин, но уже давно покончил с городской жизнью и не жалеет.

— Да разве в современном городе можно жить? — искренне удивляется он.

Я что-то невнятно бормочу в ответ. Слов нет, самого порой городские «прелести» достают по самое не могу. И вдруг совсем неожиданно монах предлагает:

— А вы поживите в монастыре с месяц, тогда, Бог даст, и напишете, а что ж так-то, набегом.

Предложение застает меня врасплох. С минуту я обдумываю и отказываюсь. Заманчиво, конечно, окунуться в совершенно неизвестный мир, но еще неизвестно, как посмотрит на эту «смену профессии» редактор, да и, если честно, не готов я еще отгородиться от греха светской жизни.

— Ну, как знаете, — глубокие глаза инока явно видят меня насквозь, но взгляд его не осуждающий, а скорее сочувственный.

— Вы посидите, скоро игумен приедет.

Сижу. По двору ходят люди совершенно не монастырского вида, есть и дети, уж совсем современные, судя по лексикону. Но время от времени кто-нибудь из них подходит к какому-нибудь монаху (их совсем немного) — благословите.

На скамейку ко мне подсаживается мужик преклонного возраста.

 — Игумена ждете? Я тоже к нему.

Выясняется, что дедок — бывший городской начальник, верующим стал недавно. Вышел на пенсию и открыл для себя Бога. Воцерковился и решил жить на земле. Купил в Завьялово участок, и не подозревая, что рядом строится монастырь. Теперь бывший начальник — личный прихожанин, по его словам, монастырского игумена, отца Николая.

— Удивляюсь, как его на все хватает. Целые дни строящиеся храмы объезжает, сейчас их в нашем крае немало. А ведь надо еще и с монастырским хозяйством управляться. Когда спит, неизвестно.

Наконец, подъехал сам отец Николай. Еще молодой, с редкой бородкой, лицо отрешенное. Мою просьбу рассказать о монахах игумен мягко, но решительно отвергает.

— Зачем это? человек у нас начинает новую жизнь, умирая для старого бытия. Рассказывать о себе прежнем все равно что говорить о мертвом. Я думаю, что вашим читателям интереснее будет узнать об истории монастыря.

Началась эта история с бывшего дома купца Богомолова. Чего в нем только не было после семнадцатого года — от колхозной коммуны до базы отдыха новосибирских таксистов. В девяносто седьмом дом передали Православной церкви, и здесь открылся небольшой храм. В том же году Святейший синод принял решение об основании здесь Покровского мужского монастыря. Сегодня монастырь растет. Недавно вот построили просторное здание с кельями для монахов и трапезной. Насельников пока немного, гораздо больше трудников — людей, живущих и работающих в монастыре. Следующая ступень — послушник, и только потом, если решение послушника твердо, его могут постричь в монахи. Инок получает новое духовное имя и окончательно умирает для мира. Что касается детей, то они в монастыре временно — сыновья прихожан и детдомовцы — они живут здесь только летом, как в детском лагере.

На прощание игумен пригласил меня потрапезничать, поручив заботам смуглого чернобородого отца Харлампия, говорящего явно с нерусским акцентом. Садясь за широкий стол, я, с непривычки, чуть не опрокинулся с узкой длинной скамьи. Напротив сидит мощного вида батюшка, настоящий Микула Селянинович. Засучив рукава, инок-богатырь смачно хрустит луком. На столе — два здоровенных котла с черпаками. Бери и накладывай, сколько душе угодно. Начался пост, но похлебка и вареная фасоль просто объедение, хлеб тоже. Монахи пекут его сами. Стоит на столе и мед с монастырской пасеки. Иноки сами растят картошку и прочие овощи, разводят скот.

Окончание следует

Поделиться:
Копировать